orpheus. Голос Орфея.

РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ_______ ОРФЕЙ. ЭВРИДИКА. ГЕРМЕС

То были душ невиданные копи. Серебряными жилами во тьме_____ они струились ввысь. Среди корней творилась кровь и тоже поднималась в мир - тяжела и, как порфир, багряна. Все остальное серым было - ______ лес ___________________________ безжизненный, и пропасти, и скалы, _ и тот огромный, но незрячий пруд, что нависал над отдаленным дном, как грозовое небо над долиной. __ Лишь по лугам, само долготерпенье, извилистою лентой отбеленной была для них размотана тропа.

И этою стезею шли они.

И первый стройный муж в хламиде синей шел, вглядываясь вдаль нетерпеливо.____ Его шаги дорогу, не жуя, --------- проглатывали крупными ломтями; ________ а руки стыли в водопаде складок,___ окаменев и позабыв о лире, ____________ что, невесома, в левую вросла, __________ как в мертвый сук оливы стебель розы.____ И чувства были в нем разобщаны: _____ взгляд всякий раз стремглав до поворота бросался псом, чтоб там застыть и ждать - или вернуться, алчно торопя _____________ хозяина, и вновь бежать ; а слух - __________ как нюх собачий - был нацелен вспять.

И изредка казалось, тех двоих, __________ сопутствующих в долгом восхожденье, ___ но отстающих, поступь различима - ______ и не своей стопы он слышит звук, _________ не шелестенье собственного платья. _____ Тогда он повторял: "Они идут!" - __________ и судорожно вслушивался в эхо. ____________
Они и шли, те двое, но, увы, _______________ смертельно тихо. И когда бы он __________ мог обернуться (если бы такая ___________ оглядка не сулила разрушенья ____________ всего, что созидалось), увидал - ___________ да, оба, молча, следуют за ним: ___________

бог-вестнмк, бог-посланец, в легком шлеме над светлыми прозраными очами, _______ в сандалиях крылатых, с кадуцеем _______ в руке, к бедру прижатой, и ,другою ______ его рукой ведомая, она - ________________ любимая столь трепетно, что лира _____ всех плакальщиц земных перерыдала - ____ и от пролитых слез родился мир, ________ где были вновь и лог, и дол, и лес, ________ обжитый дичью, тучные поля ___________ и реки, и над жалобной землей, __________ как и над прежней, то сияло солнце, _____ те синие сверкали небеса ______________ слезами исказившихся созвездий, - _______ любимая столь сильно.

Но она, ______________________________ чей шаг смирялся мерным шагом бога ____ и погребальной тесной пеленой, _________ шла отрешенно и неторопливо. _________ Ее не занимал ни человек, ______________ идущий впереди, ни цель пути. __________ Она плыла, беременна собой; ____________ она сама была бездонной смертью _______ своей, до полноты небытия ____________ своею новизною наливаясь , _____________ как плод бездумный - сладостью и цветом; желать и знать не надлежало ей.

Она укрыта девственностью новой _____ была; смежилась женственность ее, _____ как лепестки цветка перед закатом; ____ и руки столь отвыкли от земных ________ касаний, что прикосновенье бога, _______ бесплотное, ей вольностью казалось ____ недопустимой, причиняя боль.

Она теперь не сладостной женой _______ была, певцом воспетой вдохновенно, ____ не островком дурманящим на ложе, _____ не радужным сокровищем его.

Она была распущена, как прядь, _________ и высушена почвой, точно ливень, ______ рассыпана, как сев, тысячекратно.

Была она лишь корнем. _________________ И когда ______________________________ остановился шедший с нею рядом _______ и скорбно произнес : " Он оглянулся", - ____ она спросила безразлично: "Кто?"

Вдали, в просвете ясном, силуэтом ___ темнел безвестный некто, чьи черты __ здесь были незнакомы. Он смотрел _____ на то, как преисполненный печали ____ бог-вестник развернулся, дабы снова сопровождать в ее движенье тень, _____ что по стезе, привычной ей, обратно ___ уже, безвольно и неторопливо, __________ шла в погребальной тесной пелене.

Перевод с немецкого Алексея Пурина

Das war der Seelen wunderliches Bergwerk.
Wie stille Silbererze gingen sie
als Adern durch sein Dunkel. Zwischen Wurzeln
entsprang das Blut, das fortgeht zu den Menschen,
und schwer wie Porphyr sah es aus im Dunkel.
Sonst war nichts Rotes.

Felsen waren da
und wesenlose Walder. Brucken uber Leeres
und jener grosse blinde Teich,
der uber seinem fernen Grunde hing
wie Regenhimmel uber einer Landschaft.
Und zwischen Wiesen, sanft und voller Langmut,
erschien des einen Weges blasser Streifen,
wie eine lange Bleiche hingelegt.
Und dieses einen Weges kamen sie.

Voran der schlanke Mann im blauen Mantel,
der stumm und ungeduldig vor sich aussah.
Ohne zu kauen frass sein Schritt den Weg
in grosse Bissen; seine Hande hingen
schwer und verschlossen aus dem Fall der Falten
und wussten nicht mehr von der leichten Leier
die in die Linke eingewachsen war
wie Rosenranken in den Ast des Olbaums.
Und seine Sinne waren wie entzweit:
indes der Blick ihm wie ein Hund vorauslief,
umkehrte, kam und wieder weit
und wartend an der naechsten Wendung stand, -
blieb sein Gehor wie ein Geruch zuruck.

Manchmal erschien es ihm als reichte es
bis an das Gehen jener beiden andern,
die folgen sollten diesem seinen Aufstieg.
Dann wieder wars nur seines Steigens Nachklang
und seines Mantels Wind was hinter ihm war.
Er aber sagte sich, sie kaemen doch;
sagte es laut und horte sich verhallen.
Sie kaemen doch, nur waerens zwei
die furchtbar leise gingen. Durfte er
sich einmal wenden (waere das Zuruckschaun
nicht die Zersetzung dieses ganzen Werkes,
das erst vollbracht wird), musste er sie sehen,
die beiden Leisen, die ihm schweigend nachgehn:

Den Gott des Ganges und der weiten Botschaft,
die Reisehaube uber hellen Augen,
den schlanken Stab hertragend vor dem Leibe
und flugelschlagend an den Fussgelenken;
und seiner linken Hand gegeben: Sie.

Die So-geliebte, dass aus einer Leier
mehr Klagen kam als je aus Klagefrauen;
dass eine Welt aus Klage ward, in der
alles noch einmal war: Wald und Tal
und Weg und Ortschaft, Feld und Fluss und Tier;
und dass um diese Klage-Welt, ganz so
wie um die andre Erde, eine Sonne
und ein gestirnter stiller Himmel ging,
ein Klage-Himmel mit entstellten Sternen - :
Diese So-geliebte.

Sie aber ging an jenes Gottes Hand,
den Schritt beschraenkt von langen Leichenbaendern,
unsicher, sanft und ohne Ungeduld.
Sie war in sich, wie Eine hoher Hoffnung,
und dachte nicht des Mannes, der voranging,
und nicht des Weges, der ins Leben aufstieg.
Sie war in sich. Und ihr Gestorbensein
erfullte sie wie Fulle.
Wie eine Frucht von Sussigkeit und Dunkel,
so war sie voll von ihrem grossen Tode,
der also neu war, dass sie nichts begriff.

Sie war in einem neuen Maedchentum
und unberuhrbar; ihr Geschlecht war zu
wie eine junge Blume gegen Abend,
und ihre Hande waren der Vermahlung
so sehr entwohnt, dass; selbst des leichten Gottes
unendlich leise, leitende Beruhrung
sie krankte wie zu sehr Vertraulichkeit.
Sie war schon nicht mehr diese blonde Frau,
die in des Dichters Liedern manchmal anklang,
nicht mehr des breiten Bettes Duft und Eiland
und jenes Mannes Eigentum nicht mehr.

Sie war schon aufgelost wie langes Haar
und hingegeben wie gefallner Regen
und ausgeteilt wie hundertfacher Vorrat.

Sie war schon Wurzel.

Und als plotzlich jah
der Gott sie anhielt und mit Schmerz im Ausruf
die Worte sprach: Er hat sich umgewendet -,
begriff sie nichts und sagte leise: Wer?

Fern aber, dunkel vor dem klaren Ausgang,
stand irgend jemand, dessen Angesicht
nicht zu erkennen war. Er stand und sah,
wie auf dem Streifen eines Wiesenpfades
mit trauervollem Blick der Gott der Botschaft
sich schweigend wandte, der Gestalt zu folgen,
die schon zur&ckging dieses selben Weges,
den Schritt beschraenkt von langen Leichenbaendern,
unsicher, sanft und ohne Ungeduld.

И был тогда день белых хризантем;
я трепетал пред этой красотою...
И поздней ночью ты пришла затем,
чтоб овладеть моей душою.

Я так дрожал... А ты легко ступала,
и ты как раз мне снилась перед тем...
И ночь, как песня тихая, звучала –
ночь белых хризантем.

Перевод Александра Биска